огромный о. Василий со своим огромным горем и огромными сомнениями, - а
других людей как будто не жило совсем. Теперь же земля выросла, стала
необъятною и вся заселилась людьми, подобными о. Василию. Их было множество,
и каждый из них по-своему жил, по-своему страдал, по-своему надеялся и
сомневался, и среди них о. Василий чувствовал себя как одинокое дерево в
поле, вокруг которого внезапно вырос бы безграничный и густой лес. Не стало
одиночества, - но вместе с ним скрылось и солнце, и пустынные светлые дали,
и плотнее сделался мрак ночи.
видел их дома и лица: и на домах и на лицах была начертана неуловимая правда
жизни. Он чувствовал эту правду, но не умел ее назвать и жадно искал новых
лиц и новых речей. Исповедников в рождественском посту бывало немного, но
каждого из них поп держал на исповеди по целым часам и допрашивал пытливо,
настойчиво, забираясь в самые заповедные уголки души, куда сам человек
заглядывает редко и со страхом. Он не знал, чего он ищет, и беспощадно
переворачивал все, на чем держится и чем живет душа. В вопросах своих он был
безжалостен и бесстыден, и страха не знала его родившаяся мысль. И уже скоро
понял о. Василий, что те люди, которые говорят ему одну правду, как самому
богу, сами не знают правды о своей жизни. За тысячами их маленьких,
разрозненных, враждебных правд сквозили туманные очертания одной великой,
всеразрешающей правды. Все чувствовали ее, и все ее ждали, но никто не умел
назвать ее человеческим словом - эту огромную правду о боге, и о людях, и о
таинственных судьбах человеческой жизни.
безумный страх, то как жалость, гнев и надежду. И был он по-прежнему суров и
холоден с виду, когда ум и сердце его уже плавились на огне непознаваемой
правды и новая жизнь входила в старое тело.
вернулся из церкви; в темных холодных сенях его остановила чья-то рука, и
охрипший голос прошептал:
дрожи.
делает лицо, как он, и руки, как он...
дрожа от холода и страха, она рассказала. Она шла в комнату, чтобы полить
цветы, и увидела: Настя стоит тихо перед зеркалом, и в зеркале видно ее
лицо, но не такое, как всегда, а странно бессмысленное, с дико искривленным
ртом и перекосившимися глазами. Потом так же тихо Настя подняла руки и,
загнув напряженно пальцы, как у идиота, потянулась ими к своему изображению
- и все кругом было так тихо, и все это было так страшно и так не похоже на
правду, что попадья вскрикнула и уронила лейку. А Настя убежала. И теперь
она не знает наверное, было ли это в действительности, или ей пригрезилось.
костлявое, как у отца, и стояла она, как обычно стоял он при разговоре:
вытянув шею немного набок, с угрюмым взглядом исподлобья. И руки держала
назади, как он.
Василий.
глаза отцу и решительно добавила: - Нравится.
что-то тупое и зверское пробежало в скулах и сдвинуло глаза.
смотрела отцу прямо в глаза. И лицо ее не было похоже на отвратительную
маску идиота.
правду.
разными, произошел короткий и странный разговор:
убила.
знаете ли, тяжело, когда такой сын - дурачок. Он страшно злой. Вы еще не
знаете, какой он злой. Он живых прусаков ест. Я ему дала десять штук, и он
всех съел.
служанка, сложила руки на коленях и ждала.
Подмети, постели убери, посуду помой, Ваське чаю приготовь, подай - сами
знаете, сколько дела.
фоне тускло белевшего окна, и слова его казались Насте черными и блестящими,
как стеклярус. Она долго ждала, но отец молчал, и робко она окликнула:
раз. Настя вздохнула и поднялась, и лишь только обернулась к двери, что-то
прошумело сзади нее, две сильные костлявые руки подняли ее на воздух, и
смешной голос прошептал в самое ухо:
было нагибаться в дверях, чтобы не удариться головой, и она не знала, хорошо
ей или только странно. И она не знала, послышалось ей или отец действительно
прошептал:
кровати и размышляла. Худенькая спина ее, с острыми лопатками и отчетливыми
звеньями хребта, сильно горбилась; грязная рубашка спустилась с острого
плеча; обняв руками колени и покачиваясь, похожая на черную сердитую птицу,
застигнутую в поле морозом, она смотрела вперед своими немигающими глазами,
простыми и загадочными, как глаза зверя. И с задумчивым упрямством
прошептала:
его было холодно и сурово. Не взглянув на Настю, он поставил лампу на пол и
наклонился над тихо спящим идиотом. Он лежал навзничь, выпятив уродливо
грудь, раскинув руки, и маленькая сжатая голова его запрокидывалась назад,
белея маленьким срезанным подбородком. Во сне, под бледным отраженным
светом, падавшим с потолка, с закрытыми веками, скрывавшими бессмыслие глаз,
лицо его не казалось таким страшным, как днем. И утомленным было оно, как
лицо актера, измученного трудною игрою, и вокруг огромного сомкнутого рта
лежала тень суровой печали. Как будто две души было в нем, и когда одна
спала, просыпалась другая, всезнающая и скорбная.
не взглянув на Настю, пошел к себе. Шел он медленно и спокойно, тяжелым и
мертвым шагом глубокой думы, и тьма разбегалась перед ним, длинными тенями
забегала сзади и лукаво кралась по пятам. Лицо его ярко белело под светом
лампы, и глаза пристально смотрели вперед, далеко вперед, в самую глубину
бездонного пространства, - пока медленно и тяжело переступали ноги.
печальные, скромно зовущие звуки не могли разорвать зимней тишины, еще
лежавшей над занесенными полями. Робко выскакивали они из колокольни в гущу
мглистого воздуха, падали вниз и умирали, и долго никто из людей не являлся
на тихий, но все более настойчивый, все более требовательный зов маленькой
церкви.
Гуль Роман Борисович
Витковский Евгений
Лондон Джек
Акунин Борис
Корнев Павел
Соломатина Татьяна