разумеется, все мы знали, что шею Адольфу скрутят, но личные шансы каждого
из нас дожить до победы были более чем сомнительны. Тебя, однако, это не
останавливало...
Или пассивное предательство - так точнее, но смысл от этого не меняется. И
потом, что толку вспоминать! В сорок четвертом году, старина, жизнь казалась
нам куда проще. Все ее проблемы были сведены в одну: как раздолбать бошей.
Остальное, мы тогда считали, устроится само собой... Слетит на землю фея
Победы, взмахнет волшебной палочкой - и мир окрасится в цвета летнего
утра... Будем откровенны - этого не случилось. Когда мы с тобой на наших
"шерманах" проезжали через немецкие городишки, где из каждого окна болталась
белая тряпка, - мог ты себе представить, что через десять лет по этим же
улицам пойдут танки бундесвера? Или что американцы будут вооружать новую
люфтваффе своими сверхзвуковыми "стратофайтерами"? Жаль, я не захватил с
собой, - у меня дома лежит последний номер "Коллирс", как раз вот на эту
тему. Там большой очерк про одного сукиного сына... Этакий, понимаешь,
трогательный пример дружбы и взаимопонимания между вчерашними противниками!
Во время войны при одном из дневных налетов на Германию погиб некий капитан
Хартфилд из Восьмой воздушной армии США, командир "летающей крепости". Было
это в сорок третьем году. А сегодня, в пятьдесят шестом, сын этого капитана,
молодой и талантливый инженер-авиастроитель - он, кстати, работает как раз в
фирме, выпускающей "стратофайтеры", - этот самый подонок Хартфилд-младший
отправляется в Федеративную Республику, чтобы с другими американскими
специалистами помочь немцам освоить производство перехватчика. Какова
ситуация, а? Могли мы представить себе что-нибудь подобное еще несколько лет
назад? А мог Дино предположить, что в Италии появятся неофашисты? Ну, и так
далее. Не стоит продолжать - перечень получился бы слишком длинный. Так что
не удивляйся, старина, если у меня поубавилось оптимизма... Ну, выпьем.
Салют...
как-то иссякать. Полунин заметил, что Филипп уже второй раз украдкой
поглядел на часы.
должен непременно быть в Тулузе...
вместе? Оттуда я бы тебя свозил в Каркассону - не пожалеешь, даю слово,
второго такого города нет. Там цитадель тринадцатого века, сто лет назад ее
восстановил Виоле ле Дюк - был такой специалист по средневековой
архитектуре, тот самый, что реставрировал в Париже Нотр-Дам. В самом деле,
съездим? А завтра к вечеру вернешься на свое корыто.
вдруг что случится?
приезжал по своим рекламным делам...
потрясающей анатомии: грудь, ноги - прямо на обложку. Знакомься, говорит,
моя новая секретарша. Ну, мы посидели, выпили, по-французски она не умеет
связать двух слов, потом выясняется: была манекенщицей, а до этого год
околачивалась в Чинечитта - это у них там свой маленький Голливуд... Словом,
Дино есть Дино. Ты ему напиши, хорошо?
Подвезти тебя в порт?
пошатал переднее колесо, надев перчатки. Потом снова снял их и бросил на
сиденье.
дружище. Сколько это лет мы с тобой... двенадцать? Да, прямо не верится.
Астрид от меня привет, и - прощай.
"прощай", это слово не из нашего лексикона, "до свидания" - дело другое.
Уверен, мы еще увидимся, вот нагрянем к тебе в гости все втроем... Ты,
кстати, немедленно напиши, как только устроишься в Ленинграде, - адрес,
телефон, слышишь?
возьму и аккредитуюсь у вас корреспондентом, а, черт побери? Почем знать!
будет - русский наверняка легче арабского...
окошко рукой. Полунин прошелся по площади, осмотрел памятник жирондистам -
колонну, увенчанную статуей Свободы, - памятники Монтеню и Монтескье. Потом
просто бродил по улицам красивого чужого города, охваченный каким-то
странным чувством душевной усталости. Прощальная встреча с другом оказалась
неожиданно грустной - дело было не в этом разговоре... Проблема отцов и
детей самого Полунина не волновала, не особенно тронули его и рассуждения
Филиппа о перспективах цивилизации, - во всяком случае, новизной они не
отличались. Разочарование в послевоенном мире стало, как видно, уделом
многих западных интеллектуалов, в том числе и тех, кто во время войны не
проявлял ни растерянности, ни малодушия. Пока шла открытая вооруженная
борьба - они держались как надо; зато потом не выдержали, стали сдавать. Сын
Томаса Манна, говорят, покончил с собой именно из-за такого "разочарования".
Тоже своего рода болезнь века...
непривычном облике. Пожалуй, лучше и в самом деле не встречаться со старыми
друзьями после того, как пути уже разошлись. Всегда остается чувство потери.
И грусть. Не прошло и полугода с того вечера в Конкордии, а Филипп стал
каким-то... не то чтобы отчужденным, нет, а просто уже другим, непохожим на
прежнего. Раньше - когда они рвали мосты в Нормандии, когда под Кольмаром
ходили в танковые атаки под ураганным огнем восьмидесятивосьмимиллиметровок,
и даже вот недавно, когда охотились за Дитмаром, - тогда все было иначе.
Война вообще всех уравнивает, перед лицом смерти любые различия между людьми
теряют смысл, кроме двух главных - между своим и врагом и между мужчиной и
трусом; а там, в Парагвае и Аргентине, их уравнивало общее для всех троих
положение иностранцев, занимающихся в чужой стране противозаконным и тоже в
известной степени небезопасным делом...
обычной, мирной обстановке повседневности, внешне, казалось бы, ничем не
изменившегося, - но уже пролегла между ними какая-то невидимая грань, четко
отделяющая бездомного бродягу от человека, который живет у себя в стране,
занят своей работой, своими планами на будущее. Возможно, у него
действительно мало свободного времени - Полунин мог представить себе работу
журналиста с ее вечной спешкой, погоней за материалом, - но все-таки, не
выкроить хотя бы дня...
говорили на одном языке, вроде бы понимая друг друга, и при этом каждый
оставался на своем, обособленном уровне мироощущения, и уровни эти не
соприкоснулись. Еще одна грань - "барьер взаимонепонимания", мысль о котором
впервые посетила его после той встречи с Филиппом в Асунсьоне, когда они
говорили о патриотизме. Еще тогда он подумал, что дружба с иностранцем, даже
вот такая, как у них, многократно проверенная и испытанная, - даже она рано
или поздно может дать трещинку при ударе об этот труднопреодолимый барьер.
Сейчас, к сожалению, это только лишний раз подтвердилось.
психологии не обижаются. И все же разговор с Филиппом определенно его
расстроил, оставив на душе какой-то горький осадок. Как ни странно, мысли то
и дело возвращались к спору о "проблеме отцов и детей". Странно - потому
что, казалось бы, какое ему-то дело до этого вопроса? Спор ведь был, если
разобраться, пустым: речь шла лишь о мотивировках позиции Филиппа, которые
Полунину показались надуманными. Сама же позиция... да многим ли отличается
его собственная? Не случайно ведь с Дуняшей никогда не заходил у них
разговор о ребенке - они словно придерживались на этот счет какого-то
молчаливого соглашения. В чем же тогда разница? В том, что у Филиппа это
обдумано и подкреплено аргументацией, а он просто не задумывался?
них сейчас ребенок - не случилось бы того, что случилось. Эта простая мысль
до сих пор не приходила Полунину в голову. Все было бы по-другому. Были бы,
правда, дополнительные трудности - уже одно то, что ребенка, родившегося в
Аргентине, родители не имеют права вывезти в социалистическую страну, пока
ему не исполнится восемнадцать. Но обойти можно любой запрет: уезжает семья,
скажем во Францию, а визу в Советский Союз оформляет уже там. Хлопотно, но
вполне осуществимо. Нет, они об этом просто не думали - ни Дуняша, ни он
сам. У Филиппа хоть есть определенная точка зрения, а у него?
непричастности к окружающему, неукорененности. А бродяги об отцовстве не
помышляют. До известного возраста, вероятно. Потом-то начинаются сожаления,
но до этого рубежа он еще, слава богу, не дошел. Действительно, чего было
спорить...
не задал. Может быть, потому, что давно уже видит в нем именно бродягу,
этакое перекати-поле. Не случайно он сегодня дважды назвал его пиратом, - в
шутку, конечно, и без задней мысли, но как часто мы говорим невзначай вещи,
смысл которых куда серьезнее поверхностного значения. Пиратами становились
Суворов Виктор
Афанасьев Роман
Кервуд Оливер Дж.
Контровский Владимир
Афанасьев Роман
Круз Андрей