привычными; шум и крики тюрьмы беспокоили меня так же мало, как и их
виновников; словом, стала я рядовой ньюгетской птицей, такой же злобной и
жестокой, как и все прочие; у меня почти ничего не осталось от привычек и
манер, привитых мне воспитанием, которых я так твердо держалась до сих пор;
я подверглась такому полному перерождению, что стала совсем другим
человеком; можно было подумать, что я всю жизнь была такой, как теперь.
напомнила мне о том, что такое горе, а то я совсем было потеряла
представление о нем. Однажды ночью мне сказали, что накануне в тюрьму были
приведены три разбойника, ограбившие карету на Виндзорской дороге, где-то
около Хонсло-Хита, если не ошибаюсь; местные жители снарядили погоню, и
возле Оксбриджа разбойников захватили после ожесточенного сопротивления, во
время которого много крестьян было ранено и несколько убито.
храбрых и ловких джентльменов, подобных которым, как говорили, в тюрьме еще
не видывали; тем более что прошел слух, будто утром их переведут от нас,
потому что они-де заплатили смотрителю тюрьмы, чтобы их содержали в лучшем
помещении. И вот мы, женщины, расположились на дороге с целью поглядеть на
этих молодчиков. Можно ли описать мое изумление, когда в первом мужчине,
вышедшем в тюремный двор, я узнала своего ланкаширского мужа, того самого, с
которым так славно пожила в Данстебле и которого потом видела в Брикхилле,
после того как обвенчалась с последним своим мужем, как об этом было
рассказано выше.
слава богу, он меня не узнал, в этом было все мое утешение; я покинула своих
товарок и, уединившись, насколько вообще можно было уединиться в этом
ужасном месте, долго заливалась слезами.
несчастными! Скольких отчаянных обрекла на вечные муки!
Он сказал мне в Честере, что разорен нашим браком, что из-за меня он должен
теперь идти на все, ибо, приняв меня за богатую невесту, вошел в долги,
которых не в состоянии был заплатить; сказал, что пойдет в солдаты и будет
носить мушкет или купит лошадь и отправится в странствие, как он выражался;
и хотя я никогда не говорила ему о своем богатстве и, следовательно, прямо
его не обманывала, однако поддерживала ложное представление о себе и была,
таким образом, причиной всех его бедствий.
серьезнее, чем раньше. Я горевала дни и ночи, особенно когда мне сказали,
что он был главарем шайки и совершил столько грабежей, что Хайнд, Уитни и
Золотой Фермер были щенками по сравнению с ним; что его наверняка повесят,
даже если после этого в Англии ни одного живого человека не останется, и что
куча народу выступит свидетелями против него.
положение казалось мне завидным по сравнению с тем, что ожидало его, и я
осыпала себя упреками. Я так горько оплакивала его невзгоды и крушение,
которое он потерпел, что свет стал не мил и первоначальные мои сокрушения о
греховной жизни начали вновь посещать меня; а вместе с ними возвратилось
также мое омерзение к этому гнусному месту и образу жизни его обитателей;
словом, я совершенно изменилась и стала другим человеком.
что в ближайшую сессию Большому жюри будет предъявлено обвинение против меня
и что оно безусловно передаст меня в Олд Бейли, а там меня ждет смертный
приговор. Чувства мои теперь проснулись; вся моя бесшабашность пропала, и
сознание виновности стало все сильнее овладевать мною. Словом, я начала
размышлять, а размышление есть верный путь из ада на небо. Все ожесточение
души, о котором я так подробно говорила, объяснялось оцепенением ума;
человек, к которому вернулась способность размышлять, может считать себя
наполовину исправившимся.
такие слова:
сомнения нет, и тогда - смерть! У меня нет друзей, что мне делать? Я,
наверное, буду признана виновной! Господи, смилуйся надо мной! Что со мной
будет?
продолжительного оцепенения; но даже и она лишь выражала страх перед тем,
что ожидало меня: в ней не было и намека на искреннее раскаяние. Однако я
была жестоко удручена и опечалена до последней степени, и так как у меня не
было друга, с которым я могла бы поделиться своими горестными мыслями, они
так меня угнетали, что несколько раз в день я падала в обморок или билась в
припадке. Я послала за своей старой пестуньей, которая, нужно отдать ей
справедливость, вела себя, как верный друг. Она пустила в ход все средства,
чтобы помешать Большому жюри составить обвинительный акт, ходила кой к кому
из присяжных, говорила с ними, старалась расположить их в мою пользу,
обращала их внимание на то, что я ничего не взяла, не совершила взлома, и
так далее, но все это было напрасно; девки присягнули, что поймали меня на
месте преступления, и Большое жюри предъявило мне обвинение в краже со
взломом.
что не вынесу такого ужаса. Моя пестунья отнеслась ко мне с чисто
материнским участием, жалела меня, плакала со мной, но ничем не могла
помочь; и в довершение ужаса по всей тюрьме говорили, что мне не миновать
смерти. Я часто слышала, как заключенные толковали об этом между собой,
видела, как они качали головами и выражали сожаление, как обыкновенно бывает
в тюрьме, но никто со мной не заговаривал. Наконец один из тюремщиков отвел
меня как-то в сторонку и сказал со вздохом:
вы собираетесь делать? Я побелела как полотно и сказала:
как думаю, что вас признают виновной. И так как вы старая преступница, вряд
ли вам окажут снисхождение. Говорят, - добавил он, - что ваше дело ясное и
свидетельские показания так несомненны, что ничего нельзя возразить против
них.
тяжким бременем, и долго я не в состоянии была вымолвить ни слова. Наконец
разразилась рыданиями и спросила тюремщика:
если у вас, миссис Флендерс, нет могущественных друзей, то вы уже не жилица
на этом свете.
слишком жестокими, по крайней мере, так мне показалось. Тюремщик оставил
меня в величайшем смятении, и всю ночь я не сомкнула глаз. Тут я начала
молиться, чего ни разу не делала после смерти моего последнего мужа; право,
я не могу назвать это молитвой, потому что находилась в таком смятении и
таком ужасе, что хотя часто твердила сквозь слезы: "Господи, смилуйся надо
мной!" - все же не сознавала еще, какой была жалкой грешницей, не каялась
Богу в своих грехах и не просила у него прощения. Я была подавлена мыслями о
своем положении, о том, что меня приговорят к смерти и, наверное, казнят;
вот почему я и восклицала всю ночь: "Господи! Что будет со мной? Господи!
Что мне делать? Господи, смилуйся надо мной", - и тому подобное.
каялась гораздо искреннее, хотя ей не грозил смертный приговор. Она его,
конечно, заслуживала в такой же мере, как и я, и сама это признавала; но уже
в течение многих лет старуха занималась только тем, что укрывала краденное
мной и другими и поощряла нас к воровству. Но она рыдала и бесновалась как
исступленная, ломая руки и крича, что она погибла, что над ней тяготеет
проклятие Божие и ей уготованы адские муки, что она погубила всех своих
друзей, отправила на виселицу такую-то, и такую-то, и такую-то, насчитав
человек десять или одиннадцать (о некоторых из этих несчастных, нашедших
себе преждевременный конец, я упоминала), и что теперь она виновница моей
гибели, так как уговорила меня продолжать опасный промысел, когда я хотела
отказаться от него. Я перебила ее:
когда я вытянула деньги у лавочника и когда вернулась из Гарвича, но я не
пожелала вас слушать. Поэтому упрекать вас не за что, я сама себя погубила,
сама ввергла себя в эту пропасть.
дом судебных заседаний, где дали ознакомиться с обвинительным актом, а на
другой день я должна была предстать перед судом. Ознакомившись с обвинением,
я дала ответ: "Невиновна", - и была права, так как меня обвиняли в краже со
взломом, именно: что я взломала дверь и украла два куска узорчатого шелка,
стоимостью в сорок шесть фунтов, принадлежащие Антони Джонсону; между тем я
хорошо знала, что никто не может показать на суде, будто я произвела взлом
или хотя бы подняла щеколду.
или три дня, что в эту ночь спала лучше, чем ожидала, и чувствовала себя на
суде бодрее, чем могла надеяться.
хотела взять слово, но мне сказали, что сначала нужно выслушать свидетелей и
я еще успею высказаться. Свидетельницами были две упомянутые девки,
закусившие удила негодяйки; ибо хотя по существу они были правы, однако
старались как можно больше отягчить мою вину и показали под присягой, будто
я завладела материей, спрятала ее под платье и уходила с ней; будто одной
ногой уже переступила порог, когда они выбежали, и занесла над порогом
другую ногу, так что была вместе со своей добычей уже вне дома, на улице, но
Орловский Гай Юлий
Пехов Алексей
Лондон Джек
Шилова Юлия
Корнев Павел
Свержин Владимир