живая. На минуту глохну от грохота. Когда поднимаюсь, впереди черная и серая
стена дыма. И на фоне этой черной, клубящейся грозовой стены особенно
зелено, сочно блестят листья кукурузы. И сейчас же новый взрыв кидает меня
на землю. Становится темно и удушливо.
вскоре над головой у нас - летнее синее небо с белыми облаками и яркое
солнце. Оно кажется сейчас особенно ярким. Даже не верится, что пять минут
назад оно тоже светило над головой и только дым заслонял его. Я отряхиваюсь.
Кого-то уносят, согнувшись, по кукурузе. Еще пахнет взрывчаткой и везде
разбросаны свежие комья земли.
сейчас солнце, забудется все? И зарастут молодой травой и окопы, и воронки,
и память?
Коханюк. Коханюк во взводе новый, я его еще толком не знаю. Острый
пестренький носик в веснушках, пестрые рыжеватые глаза, тонкая шея. Кто ж
тебя так кохал, Коханюк, что за ворот тебе еще и кулак можно засунуть?
Генералова я не видел десять дней. Он еще больше раздался вширь, лицо
заблестело. По его комплекции ему бы усы, да орденов полную грудь, да под
знамя - гвардеец!
НП - нету. Мы уж по связи сюда...
(ого! даже фуражку завел офицерскую. Я пока что в выгоревшей пилотке хожу),
платком вытирает лицо, волосы. От него пахнет одеколоном. Пока мы едим, он
рассказывает новости:
назначить.
жив - демобилизуюсь. А все равно приятно.
Действительно, мы ж домой идем. Я встаю.
Генералов сразу тускнеет, а на лице Коханюка отражается тревога. До сих пор
они шли, спешили, один раз попали в болото, чуть не угодили под разрыв мины,
бежали, искали нас, потеряли, нашли наконец,- они возбуждены и радостны. Но
постепенно возбуждение остыло. Сейчас мы уйдем, и они останутся одни. Только
Синюков - этот уже бывал на плацдарме - спокойно переобувается на траве. В
огневом взводе есть несколько человек старше его, но у меня во взводе их
только двое таких: он и Шумилин. Он из тех солдат, что ни от чего не
отказываются, но и сами никуда но напрашиваются: обошлось без них - и ладно.
лейтенант, фамилия у него еще такая запоминающаяся... В географии
встречается.
временный.
фуражка новая.
лейтенант шутит. Не нравится он мне сегодня. И мне бы надо с ним быть
строгим, но отчего-то в душе мне неловко перед ним. Оттого, наверное, что я
ухожу и скоро буду на той стороне, а он остается здесь. И Генералов
чувствует это.
медлю. Ребята от моего сочувствия окончательно погрустнели. Генералов еще
несколько раз к слову говорит, что должны были прислать сюда младшего
лейтенанта, а вот прислали его. А когда я приказываю вырыть новый НП в
кукурузе, он выслушивает это угрюмо, словно и воевать его заставили вместо
кого-то. Ничего. Это до тех пор, пока есть старший над ними, кто отвечает за
все. А уйду, останутся одни - и разберутся сразу, и выроют, и сделают все.
быстро идем через поле к лесу. Под низкими тучами то и дело вспыхивают
огненные зарницы орудийных выстрелов, и в воздухе над нами воет, удаляясь:
опять по берегу бьет.
замедляем шаг. Теперь уже нас никто не задержит, мы отошли порядочно. Когда
на плацдарме сменяют, самое сильное желание - скорей выбраться отсюда: вдруг
в последний момент случится непредвиденное и тебе придется остаться?
бывает перед грозой. А тут еще Генералов испортил настроение. Не следовало
оставлять ему шинель. От близкого болота ночи здесь бывают свежие, померзнет
в одной гимнастерке, так иная ночь в шинели раем покажется. И уж не станет
думать о том, что он временный здесь. Мне на фронте никто свою шинель не
подстилал. И правильно делали.
возвращаемся домой! Радостно снова идти по лесу, по которому десять суток
назад мы шли сюда, радостно узнавать каждое дерево. Лес с тех пор сильно
порeдeл. Множество деревьев, расщепленных словно от удара молнии, белеет в
темноте. У иных сломаны вершины, иные вырваны с корнем и валяются на земле,
мертвые среди живых.
затянутся осколки белым мясом, но еще долго у пил будут ломаться зубья, еще
не раз человек, срубив дерево, вынет на ладонь осколок или пулю, и что-то
защемит в душе и вспомнится пережитое...
блестящие листья на кустах. И по мерe того как мы идем по лесу, к запахам
цветов и трав присоединяется свежий все более сильный запах близкой уже
рeки. Сейчас будет поворот, а там рукой подать до Днестра. За поворотом мы
обычно отдыхаем. Здесь в песчаный косогор, на котором растут сосны, держа
его корнями, врыта землянка связистов. Хорошая землянка. Под самой сосной.
Потолок сводом, как в русской печи. И пахнет здесь, как в сторожке: едой и
махоркой. Даже дверь поставили настоящую. А от двери три ступеньки вниз и -
дорога. Нет такого человека, который бы шел на плацдарм или с плацдарма и не
поднялся бы по этим ступенькам, не выкурил бы цигарку у связистов на
промежуточном пункте. И пока курит, не раз позавидует их тихому лесному
житью. А представит себе место, куда идет сам, так и вовсе раем покажется
эта землянка. Гася цигарку о подошву, пошутит: "Вам бы поросеночка завести
или сразу корову, раз хозяйство такое". И однажды связисты в самом деле
перевезли из-за Днестра корову, привязали к сосне около землянки - в
полукилометре от берега, и километре от передовой. Даже навес соорудили над
ней, чтоб незаметна была с воздуха, а травы в лесу - только ленивый не
накосит. Но у коровы, как только она оказалась на плацдарме, почему-то
пропало молоко. А вскоре ее убило снарядом.
того и с этого берега собираются на промежуточном пункте. И если ты идешь на
плацдарм, самую первую точную информацию получаешь здесь.
закачавшиеся вершины деревьев, и я вижу впереди себя, в том месте, где была
землянка, огромную бомбовую воронку и с корнем вырванную, поваленную на
дорогу сосну. Что-то торчит из песка, но я не успеваю разглядеть, что это:
свет гаснет. И уже в темноте над головами у нас, над зашумевшими вершинами,
выше туч тяжело и глухо грохочет. Привыкшие к артиллерийскому обстрелу, мы
не сразу догадываемся, что это гром. При новой вспышке молнии, подойдя
ближе, мы видим полу шинели, мешком повисший шинельный карман и ногу в
сапоге, согнутую в колене. Поднявшийся ветер уже раскачивает их над бомбовой
воронкой на уровне наших голов. Прямое попадание...
было. И прямые попадания не такая уж редкость, когда простреливается каждый
метр. Но здесь безопасное место. Здесь наш тыл. А когда убивает в тылу, это
почему-то всегда действует неожиданно.
теплый. Пахнут дождем наши гимнастерки, которые столько дней жарило солнце.
Теперь дождь вымывает из них соль и пот. Пахнет просмоленная дощатая лодка,
сильно пахнет река. И нам весело от этих запахов, оттого, что мы гребем изо
всех сил, до боли в мускулах, оттого, что соленые струи дождя бегут по лицу.
туманен. Хлещут синие молнии, ослепительно отражаясь в воде. Мы гребем
спиной к тому берегу, лицами - к плацдарму. Он все больше отдаляется от нас
и как бы опускается за воду. И чем дальше отплываем мы, тем меньше кажется
он издали, наш плацдарм. Но скольких жизней стоил иной метр его...






Орловский Гай Юлий
Андреев Николай
Шилова Юлия
Шилова Юлия
Володихин Дмитрий
Сертаков Виталий