кто-нибудь мог заподозрить, что он, Порпора, нуждается в чем-либо, кроме
своей гениальности, клавесина и пера. Вот почему посланник и его возлюб-
ленная, которые так любят и почитают маэстро, даже не подозревают об его
нужде. Они знают, что старик живет в небольшой невзрачной комнате, но
думают, будто он поклонник сумрака и беспорядка. Ведь он сам говорит им,
что не смог бы сочинять в другой обстановке. Я же знаю нечто совсем
иное. Я видела, как он в Венеции влезал на крыши, ища вдохновения в не-
бесах и шуме моря. Его принимают в потертом костюме, облезлом парике,
продырявленных башмаках и считают, что так и надо. "Он любит неряшли-
вость, - говорят люди, - это слабость стариков и артистов. Его лохмотья
ему милы, а в новых башмаках, пожалуй, он и ходить не сумел бы". Порпора
это подтверждает. А я в свои детские годы видела его изысканно одетым,
всегда надушенным, чисто выбритым, кокетливо потряхивающим над органом и
клавесином кружевными манжетами. Но тогда он мог быть таким, никому не
обязываясь. Так что Порпора никогда не согласился бы жить в праздности и
безвестности гдето в Чехии, за счет своих друзей. Он не выжил бы и трех
месяцев, не проклиная и не ругая всех, воображая, что существует заговор
против его жизни и враги посадили его под замок, чтобы помешать ему из-
давать и ставить на театре свои произведения. Отряхнув прах от ног сво-
их, он сбежал бы в одно прекрасное утро в свою мансарду, к своему
изъеденному крысами клавесину, к своей пагубной бутылке и драгоценным
манускриптам.
реехать в Вену, в Венецию или в Дрезден, в Прагу - словом, в какой-ни-
будь музыкальный город? Ведь у вас будут огромные средства, и вы сможете
поселиться где угодно, окружив себя музыкантами, заниматься искусством и
предоставить тщеславию Порпоры свободу действий, не переставая забо-
титься о нем.
казала тебе, какое здоровье и характер у Альберта? Разве может вращаться
в толпе злых и глупых людей, именуемой светом, человек, которому тягост-
но видеть равнодушное лицо! А с какой иронией, с какой холодностью и
презрением отнесся бы свет к этому безупречно нравственному фанатику,
ничего не понимающему ни в его законах, ни в его нравах, ни в его при-
вычках. Альберта столь же опасно подвергать таким испытаниям, как и ста-
раться, чтобы он позабыл меня, хотя я и пытаюсь это сейчас сделать.
уверяю вас. Если Альберт вас любит по-настоящему, он все перенесет. А
если он не любит так сильно, чтобы все вынести и на все согласиться, он
вас забудет.
оставляй меня, - пусть будет хоть одна душа, которой я могла бы излить
свое горе и которую я могла бы просить помочь мне обрести надежду.
нести тебе хоть маленькое облегчение, я безропотно буду терпеть все
вспышки Порпоры; готов даже выносить его побои, если это может отвлечь
его от желания мучить и огорчать тебя.
для всех обед, чинила тряпье Порпоры. Она добавила необходимую для ма-
эстро мебель, приобретая незаметно одну вещь за другой. Прекрасное крес-
ло, очень широкое и хорошо набитое волосом, заменило соломенный стул, на
котором он давал отдых своим старческим, одряхлевшим костям. Сладко пос-
пав в нем после обеда, он нахмурил брови и удивленно спросил, откуда
взялось такое хорошее кресло.
силась поставить его в угол, пока оно ей не понадобится.
мечаний относительно удобства кровати, сказав лишь, что последние ночи
он стал гораздо лучше спать. Консуэло ответила, что это следует припи-
сать кофе и воздержанию от водки. Однажды утром Порпора, надев превос-
ходный шлафрок, с озабоченным видом спросил Иосифа, где он его разыскал.
Иосиф, как было условленно с Консуэло, ответил, что, прибирая в старом
сундуке, нашел на дне этот шлафрок.
это тот самый, что был у меня в? Венеции, во всяком случае он того же
цвета.
цвет нового шлафрока напоминал "покойный" венецианский.
свои локти.
хотя костюм и был одного цвета со старым, маэстро удивился его свежести;
особенно пуговицы, очень красивые, навели его на размышления.
нем пятен. Его выутюжили, вот он и кажется более новым.
Твой Беппо дурак! Мне подменили костюм.
я, селадон какой-нибудь, чтобы так рядиться и платить за пуговицы, на-
верное, не меньше двенадцати цехинов!
ла их по случаю.
обманов, а Консуэло и Иосиф хохотали при этом, как дети. Несколько вещей
проскользнуло незаметно благодаря озабоченности Порпоры; кружева и белье
проникли тайком в его шкаф маленькими порциями, а когда он рассматривал
их на себе с некоторым недоумением, Консуэло обыкновенно говорила, что
это она так искусно все заштопала. Для большей правдоподобности она чи-
нила у него на глазах кое-какое старье, а потом укладывала вместе с дру-
гими вещами.
бо, которое она штопала, - броська эти пустяки! Артистка не должна пог-
рязать в домашнем хозяйстве, и я не желаю видеть, как ты, согнувшись в
три погибели, сидишь с иглой в руках. Сейчас же спрячь, иначе я швырну
все это в печку. Не хочу также видеть, как ты стряпаешь у плиты и вдыха-
ешь дым. Ты что, хочешь потерять голос? Хочешь стать судомойкой? Хочешь,
чтобы я проклял себя?
рядке, а голос мой восстановился.
графини Годиц, вдовы маркграфа Байрейтского.
княгиня Саксен-Вейсенфельд, а во втором браке графиня Годиц, "была ког-
да-то хороша, как ангел. Но с тех пор она очень изменилась, и надо было
чрезвычайно внимательно всматриваться в ее лицо, чтобы найти следы былой
прелести. Она отличалась высоким ростом и, по-видимому, обладала ког-
да-то хорошей фигурой. Чтобы сохранить ее, она сделала несколько выкиды-
шей, убив своих детей в зародыше. У нее было длинное лицо и длинный нос,
который ее очень безобразил, - графиня его отморозила, и он приобрел
весьма неприятный цвет, напоминающий бурак. Ее большие карие глаза с
красивым разрезом были унылы и утратили прежнюю живость. За неимением
бровей она носила накладные, очень густые и черные, как чернила. Рот
большой, но приятный и красивой формы, зубы ровные, белые, точно слоно-
вая кость; кожа на лице, хоть и гладкая, все же дряблая и серо-желтая.
Вид у маркграфини был добродушный, но несколько жеманный. То была Лаиса
своего века. Нравилась она только своей наружностью, ума же у нее не бы-
ло и тени".
токо и цинично, не пеняйте на меня. Он слово в слово написан собственной
рукой принцессы, известной своими несчастьями, своими семейными доброде-
телями, своей гордостью и злостью, принцессой Вильгельминой Прусской,
сестрой Фридриха Великого и женой наследного принца Байрейтского, пле-
мянника нашей графини Годиц. У принцессы был самый злой язык из всех
когда-либо порожденных королевской кровью, но вообще ее портреты написа-
ны мастерски, и, читая их, трудно им не верить.
там с элегантной простотой, вошла с Порпорой в салон маркграфини, и оба
уселись за клавесином, стоявшим в углу, чтобы не стеснять общество. Пор-
пора оказался настолько пунктуален, что в салоне еще никого не было и
лакеи зажигали последние свечи. Маэстро стал пробовать клавесин, но не
успел он взять несколько аккордов, как в салоне появилась удивительно
красивая дама и подошла к нему с приветливой грацией. Порпора поклонился
ей с большим почтением и назвал ее принцессой, а Консуэло приняла ее за
маркграфиню и, согласно обычаю, поцеловала ей руку. Холодная, бледная
рука принцессы пожала руку девушки с сердечностью, редко встречаемой
среди великих мира сего, и молодая дама сразу пленила сердце Консуэло.
Принцесса казалась на вид лет тридцати. Фигура ее была изящна, но не






Орловский Гай Юлий
Шилова Юлия
Шилова Юлия
Шилова Юлия
Контровский Владимир
Сертаков Виталий